ЛИЧНОСТЬ вне времени

В этом году мы празднуем 100-летие народного поэта Бурятии, автора слов гимна Республики Бурятия, человека незаурядного во всех отношениях — Дамбы Зодбича Жалсараева. Он никогда не стремился к славе, однако обрел ее своими стихами, воспевающими нашу землю и просветляющие наши души. Они будут всегда бессмертны, как и имя их автора.

Мелодия мамы

На самом почетном месте — портрет не молодой женщины. Глаза мудрые и серьезные, взгляд сквозь время. Это мама Пунсок. «В годовалом возрасте я был почетно перевезен в соседнюю долину на берега Уды в улус Додогол, — писал Дамба Зодбич. — Дело в том, что меня усыновили Пунсок Аюшеева, старшая сестра моего отца, и ее муж Жалсарай Зодбоев. У них не было детей. Вернее, дети у них рождались, но все умирали. В старой Бурятии слишком много болезней подстерегало маленькие жизни, да и не только маленькие. Тяжелая судьба научила бурят дружной жизни, взаимовыручке во всем. Счастливцы, имеющие своих детей, одного отдавали бездетной родне или хорошим соседям по их просьбе. Усыновленные или удочеренные дети и к тем, и другим родителям относились одинаково с уважением и любовью».

Приданое мальчика — корову — привязали к телеге, и Дамба отправился в Додогол. Если кто бывал в Додоголе, не мог не поразиться спокойной красоте этих мест. Спокойствие и тепло окружали маленького родственника в новой семье. Впрочем, Дамба никогда не считал приемных родителей таковыми. И вообще избегал уточнений на эту тему. Тому подтверждение — имя приемного отца стало фамильным для Дамбы, а фамилия — отчеством. А родная тетя была для него матерью и бурятской Ариной Родионовной в одном лице.

Мастерица на все руки, мама Пунсок знала много песен, сказок, поговорок, хорошо пела. От нее передалась мальчику музыкальность фразы, характерная для устного народного творчества бурят-­монголов. Отец считался лучшим табунщиком в колхозе, который зарождался в долине Додогола в начале тридцатых. Лет в пять Дамба сел на коня — точнее, его привязали к седлу. «Привязали» на всю жизнь.

…Грамоту он освоил еще до школы. В начале тридцатых в бурятских улусах началась кампания по ликвидации безграмотности. «Ликбезом это называлось, — вспоминал Дамба Зодбич. — К моей матери приходили молодые активисты, чтобы обучить ее азам грамоты. Я еще в школу не ходил, но, находясь рядом с мамой, гораздо быстрее ее научился читать. И вот тогда передо мной открылась изумительная картина жизни, созданная литературой. Я прочитывал все, что попадалось тогда в мои руки, разумеется, на бурятском языке. Читал и перечитывал. Читал не только сам, но и другим, взрослым, которые сами не могли еще так ходко читать, как я».

В первый класс Дамба пошел в Барун-­Хасуртайскую школу. Пошел в срок — в семь лет, редкость для крестьянских детей. Это была радость и печаль одновременно. Школа находилась в 30 километрах от Додогола. Надо было жить на постое у чужих людей. Но, видя тягу сына к учебе, простая мудрая женщина Пунсок Аюшеева не стала отговаривать сына. Постояльцем Дамба побыл не один год. Окончив три класса Барун-­Хасуртайской школы, перешел в Харашибирскую Заиграевского района. Многие из одноклассников не выдерживали учебу вдали от родного улуса. Не все пошли учиться дальше — в среднюю школу, в 18 километрах, где учеба велась на русском языке. Семейское село Унэгэтэй казалось чужим, русский язык непонятным, а местные ребята — обидчиками. Мама Пунсок не настаивала… И мальчик принял мужское решение. Зажав под мышкой туесок с «сухим пайком», отправился в долгий поход за знаниями.

Уроки русского

Дамба поначалу питался отдельно от хозяев — дичился, норовил пристроиться со своим туеском подальше от общего стола. Но, видя к нему доброе отношение, вскоре освоился, через месяц уже бегло говорил по-русски и стал своим в дружной молодой семье Шурыгиных. И вот уже он нянчится с их младшим ребенком, чистит стайки. Хозяева называли его Колей. Приклеилось это имя, что смола — так стали звать его и одноклассники, и учителя. На всю жизнь запомнил он высокие уроки нравственности, преподанные сельским учителем Архипом Ильичем Скольжиковым, который в знак своего расположения давал Дамбе книжки на дом. «В Харашибири я написал первое свое в жизни стихотворение, если его можно так назвать, — вспоминал Дамба Зодбич. — Не стихотворение, конечно, так, детские строчки. Но эти строчки дороги мне, как первые мои шажки по литературному пути».

Семья Шурыгиных помогла Дамбе проникнуться русским языком, понять и освоить его. Тепло второго дома, погружение в его языковую среду позволили бурятскому мальчику легко улавливать нюансы этого «средства межнационального общения». Доброта бедных людей куда слаще, чем подачка, пускай жирная, богатеев. Эту истину будущий поэт познавал попутно с освоением русского языка. И вот уже мать Пунсок Аюшеева, наезжая в Унэгэтэй проведать сына, и в шутку, и всерьез звала Акулину Шурыгину — молодухой, а мужа ее Василия — зятем. Когда через несколько лет началась вой­на и Василий ушел на фронт, Дамба, будучи юношей, перевез русскую женщину Акулину Филипповну с детьми в Додогол, к матери, — вместе легче было переносить нужду военного лихолетья. Это была единая семья, ждавшая вестей с фронта.

Но ведь добрые люди лишь с добрыми дружат. Вот и тема дружбы между народами разных национальностей у Дамбы Жалсараева была логичной, естественной, неконъюнктурной. Как ­когда-то «братьями» окликал он детей Шурыгиных, «братом» называл он позднее в своих стихах представителя иной нации — русского, эстонца, киргиза… Знаменитая «Таежная, озерная, степная…» прежде, чем была утверждена гимном Бурятии, стала застольной (в лучшем значении слова) на русском языке. По сути, народной. По словам друзей, в таком качестве она и задумывалась: Дамба Зодбич хотел, чтобы за столом русский и бурят пели одну песню, сидели рядом, делили один кусок хлеба, как ­когда-то за столом Шурыгиных.

На русском языке первые свои рифмованные строки Жалсараев сотворил в двенадцать лет. Накануне Дня Конституции его стихи поместили в стенной газете. «Такой радости, такого счастья, — говорил Дамба Зодбич. — я потом никогда не испытывал при выходе книг. Стенгазета моего класса заняла первое место на школьном конкурсе…» И день своего рождения 5 декабря поэт выбрал не столько в память о Советской Конституции, сколько — о стихах, не написанных-­прочитанных, а напечатанных в газете, пусть стенной. Русский язык и литературу в Унэгэтейской средней школе преподавала Анна Елисеевна Каландаришвили, внучка легендарного в Сибири красного партизана. В том, что ученик-­бурят запоем читал русскую классику, ее прямая заслуга. На уроках литературы он всегда знал немного больше, чем требовалось по программе. Наизусть помнил Блока, Есенина, Маяковского. Учительница постоянно ставила нам в пример Колю-­Дамбу. Именно Анне Елисеевне Каландаришвили бурятский подросток отважился показать заветную тетрадь со стихами, в школьном саду после уроков, подкараулив учительницу.

Детские годы — неиссякаемый источник вдохновения, «когда из-под авторучки текут не строки, а весенние соки». Наличие доброты, которое в детстве подразумевается само собой разумеющимся, с возрастом, при подъеме на «очередной перевал», иссякает. И тогда, в разреженном воздухе взрослого мира, надо срочно сделать глоток. Для этого достаточно вспомнить, на первый взгляд, любую мелочь, например, незатейливую мелодию дудочки… Пять составляющих божественного промысла: тепло семейного очага, прикосновение к богатству устного творчества в лице матери — бурятской Арины Родионовны, чувство слитности с природой, привитое трудолюбие и, наконец, «уроки русского» — необходимые начатки европейского образования в синтезе с традиционной культурой номадов. Так, к сороковым годам прошлого века формирование Жалсараева-­поэта в общих чертах завершилось.

Часовые Родины не спят

В январе 1943‑го ему пришла повестка из военкомата. Произошла явная канцелярская ошибка. Но колхозный счетовод Жалсараев промолчал. Так семнадцатилетнего Дамбу, на год раньше положенного, призвали в армию — в 35‑ю запасную стрелковую бригаду на станции Мальта Иркутской области. В феврале того же года он поступил в Забайкальское военно-­пехотное училище на станции Дивизионная близ Улан-­Удэ. После окончания училища в 1944 году был направлен в пограничные вой­ска. Служил заместителем начальника погранзаставы «Чиндант» в Читинской области. Затем его, как способного офицера, перевели в штаб Даурского Хинганского Краснознаменного пограничного отряда — одного из старейших в СССР. В августе-­сентябре 1945 года в составе сводной группы этого погранотряда лейтенант Жалсараев принял участие в вой­не против империалистической Японии. «Штурмовая группа под командованием Жалсараева решительно атаковала на границе погранполицейский кордон, с честью выполнив поставленную задачу по локализации вражеского опорного пункта. Тем самым обеспечив успешное продвижение наступающих советских вой­ск, — сообщалось в рапорте. — В боевой обстановке Жалсараев показал себя инициативным и отважным командиром». «В сорок пятом году мы, пограничники, вместе с другими советскими частями вступили в вой­ну с Квантунской армией, — вспоминал Дамба Зодбич. — Начались мои военные дороги… Впечатления тех дней отложились в стихах. Один из моих товарищей, тоже воин, перевел по подстрочникам два стихотворения на русский язык, и они были опубликованы в газете «Пограничник Забайкалья». С той поры я стал относиться к поэзии серьезней».

После окончания вой­ны Жалсараев еще шесть лет служил в погранвой­сках — контролером контрольно-­пропускного пунк­та «Отпор», старшим контролером КПП «Наушки» Кяхтинского пограничного отряда. «В ходе семидневного преследования группа под началом Жалсараева задержала нарушителей государственной границы, — отмечал бывший начальник Кяхтинского пограничного отряда, полковник в отставке Анатолий Иванович Пирушкин. — Сделано это было профессионально, без единого выстрела. Несомненно, здесь командиру группы помог его боевой опыт… Это лишь один эпизод из его повседневной напряженной службы на границе.

Офицер Жалсараев пользовался огромным уважением и офицеров, и подчиненных. К солдатам он относился по-отечески, к офицерам — ­по-товарищески.
Все восхищались его кавалерийской выучкой, грамотным обхождением с первым помощником пограничника — лошадью. Безусловно, если бы Дамба Зодбич не ушел в литературу, его ожидала бы блестящая военная карьера».  О своей принадлежности к братству «зеленофуражечников» Дамба Зодбич помнил всю жизнь. Зеленая фуражка пограничника хранилась поэтом в улан-удэнском доме по улице Коммунистической.

Тандем любви и творчества

Как это было! Как совпало — Вой­на, беда, мечта и юность! Неизвестно, услышал ли молодой пограничник в тот морозный ноябрьский вечер сквозь лязг вагонных буферов заветный звон стремян, но, задержав симпатичного «нарушителя» на станции Наушки, долго не хотел отпускать. «Я сижу в вагоне, недоумевающая и испуганная, — вспоминает сегодня судьбоносную — будто вчерашнюю! — встречу Валентина Зондуевна Жалсараева. — Вроде все документы в порядке, а мне говорят: «Пройдемте в пропускной пункт». Этот офицер прицепился, как степная колючка. В тот момент я его шибко невзлюбила… Ведь он меня чуть не ссадил с поезда. Успокоилась лишь, когда офицер улыбнулся и назвал свое имя — Дамба…» Испугалась Валентина, урожденная Цыдыпова, не зря. Когда ей было три года, отца Зондуй-­Цырендаши Батомункуевича Цыдыпова арестовали по печально известной 58‑й статье за принадлежность к казачьему сословию и расстреляли. В том же 1931 году по той же статье арестовали и 70‑летнюю бабушку. На руках у Валиной матери осталось пять малолетних детей. Непросто было жить, нося клеймо «детей врага народа». Мать Валентины также была репрессирована — вслед за мужем. И умерла, не дожив и до сорока. Благодаря старшей сестре Цыпилме сирота смогла закончить школу. Упорство и трудолюбие, природные данные помогли Валентине поступить в театрально-­музыкальное училище (ныне музколледж им. Чайковского).

После замужества заочно окончила филологический факультет педагогического института по специальности «бурятский язык и литература». Многие годы проработала Валентина Зондуевна диктором Бурятского радио и не раз читала стихи мужа в эфире… Они были нужны друг другу. Потому, что без той встречи на заснеженной станции в первый послевоенный год Жалсараев, как поэт (и он это неоднократно подчеркивал!), не состоялся бы.

Станция Наушки, место службы офицера-­пограничника, стояла на правом берегу Селенги, а на другом берегу, в семи километ­рах — находилось джидинское село Цаган-­Усун, где тогда жила у старшей сестры Валентина. Туда и прискакал на лихом боевом коне старший лейтенант Жалсараев.

Судьба на многие годы определила Валентину женой и музой поэта. Театральное и филологическое образование, прекрасное знание литературного бурятского языка позволяли ей быть, кроме прочего, и доброй советчицей. Они прожили в браке более полувека. Ее судьба неотрывна от доли поэта. Дамба Жалсараев выпустил в свет четыре десятка книг и всегда чувствовал, что за спиной крепкий тыл.

К началу 50‑х офицер и поэт был уже отцом троих детей. Жизнь шла своим чередом. В 1952 году по ходатайству республиканских властей Дамба Жалсараев демобилизовался из армии в звании майора и всецело отдался литературному творчеству. С 1956‑го по 1958 год он учился на Высших литературных курсах при Литинституте им. Горького вместе с молодыми писателями Чингизом Айтматовым, Давидом Кугультиновым, Мустаем Каримом, Кайсыном Кулиевым, ставшими впоследствии, как и сокурсник из Бурятии, выдающимися мастерами слова. Однажды на московский адрес общежития Литинститута пришла посылка из-за Байкала. Мама Пунсок Аюшеева прислала сыну вязаные носки, топленое масло в коровьем пузыре и сушеной конины с коротким письмом-­наказом: хорошо питаться. «Всяким я видел Дамбу, — вспоминал известный бурятский прозаик Цырен Галанов, в то время студент Литинститута, — но таким увидел впервые. Вскрыв фанерную крышку посылки и едва взглянув на содержимое, он заплакал, повторяя: «Эжымни… Мама, мама моя…»

И человечность колыбельной песни

Его стихи вырвались на всероссийский простор, когда бурятскому поэту открылась «Даль степная». Так назывался первый сборник бурятского поэта на русском языке, вышедший в московском издательстве «Советский писатель» в канун шестидесятых. Вместе с книжкой «Состязание с ветром» (1959), подготовленной издательством «Детская литература», они обеспечили уверенный дебют провинциального писателя в Москве. В 1963 году в Москве вышел его сборник «Степь родимая». И региональная, и столичная критика большей частью положительно оценивали каждую новую книгу Д. Жалсараева. В чем причина? Ее эмоционально и точно, говоря о «чистом, ясном» поэтическом голосе Жалсараева, обрисовал Кайсын Кулиев: «В подлинной поэзии всегда живут мудрость народа и человечность колыбельной песни. Она рождается горячей любовью к подвигу и к мирному сну ребенка. И в ней нечего делать человеку, равнодушному к отваге героя и белому цветению алычи. Творчество рождается удивлением, горячей любовью ко всему живому, добротой и благородством… Сказать все это меня побудил мягкий свет, разлитый по книге Дамбы Жалсараева «Степь родимая».

Бурятский поэт своими стихами убедил меня в том, что земля и жизнь и все хорошее , и доброе на свете дороги ему. Жалсараев не из холодных стихотворцев или позеров, любящих только самих себя. Когда он говорит «родимая степь», он словно произносит имя матери…». Автор этих строк словно подслушал и выразил мысли многих читателей. Голос поэта был замечен, свет его поэзии не тускнел среди самых блестящих певцов и ярких звезд начала шестидесятых. «Знаете, как в юности чаще всего рождаются стихи? — говорил Дамба Зодбич в беседе с русским поэтом Андреем Румянцевым. — Увидел событие, нахлынуло чувство — и стихотворение готово. Оно, как правило, повествовательное, в нем редко бывают обобщения, глубокая мысль. С годами приходишь к стихам-­размышлениям. Хочется выразить свое отношение к жизни». И здесь поэт нашел свой ход. Жалсараевский стих силен сплавом лирического и эпического начал. Эта афористичность строк, их емкость, даже скупость при широте обобщения, станет «фирменным» стилем бурятского поэта, который сопровождал его, ограняясь, с ранних опытов до зрелых творений. Когда в 1973 году Д. З. Жалсараеву присвоили звание «Народный поэт Бурятии», то лишь констатировали очевидное…

Говорят, нельзя вой­ти дважды в одну реку. Жалсараеву, который с 1960 по 1966 годы был министром культуры, в силу масштаба личности и обостренного чувства времени, сие удалось. Причем, второй срок (с 1975 по1986 гг.) в развитии первого — был и плодотворнее, и продолжительнее, что дало право впоследствии назвать 60–80‑е годы прошлого века «серебряным веком бурятской культуры», когда «лицевой счет» ее пополнился зданиями и званиями. Министром Жалсараев стал в тридцать пять лет. Для поэта — зрелая пора, для госструктуры эпохи дряхлеющего Политбюро — возраст мальчишки. Дамба и к прилюдному именованию по отчеству — Зодбич, — вращаясь в писательской среде, еще не привык… Министр-поэт? Этот оксюморон в сочетании с «юным» возрастом кандидата озадачивал долгожителей площади Советов. Но, уже первыми своими шагами новоиспеченный министр культуры заставил уважать себя как руководителя. И в высоких кабинетах, и в ближнем окружении.

Успех в любой отрасли зависит прежде всего от широты воззрений и компетентности руководителя. Жалсараев почти два десятилетия был министром культуры Бурятии. Исходя из сегодняшней трактовки советской истории, это был период застоя. Но для культурного развития республики — это было время бурного роста, ее «серебряным веком». Именно в этот период расцвел талант многих замечательных деятелей искусства, творили выдающиеся композиторы и художники — кисти, сцены и слова. В этот период засверкали на всесоюзной арене театры Бурятии, поднялись стены музеев, произошли кардинальные изменения в организации культурного обслуживания села, и республика заняла прочное положение ведущего в этом отношении региона в РСФСР. Конечно, в этом заслуга не только Жалсараева, но и всего сообщества работников культуры. Но долгие годы управлял культурой Бурятии именно Дамба Зодбич.

В 1979 году Государственному ордена Ленина Бурятскому театру оперы и балета было присвоено почетное звание «Академический». Ранее, в 1977 году того же почетного звания был удостоен коллектив Государственного Бурятского театра драмы им. Х. Намсараева. Этому предшествовал успешный творческий отчет бурдрамовцев в Москве в мае 1976 года, гастроли в Ленинграде, Элисте. Все эти факторы повлияли на решение Москвы о возведении в Улан-­Удэ нового здания для академического коллектива. Строительство театра Бурятской драмы началось вскоре после присвоения высокого звания. В Бурятии к 1980 году действовало более 720 клубных учреждений и ДК, 590 массовых библиотек, 797 киноустановок, 4 театра и филармония, 5 творческих союзов. Тираж книг местного издательства перевалил за миллион. И этот список можно продолжать…

Жалсараев — человек-­эпоха. И при жизни он не был обделен наградами и званиями. В 1973 году ему было присвоено звание народного поэта Бурятии и лауреата Государственной премии Бурятской АССР. Он удостоен, помимо боевых наград, орденов «Знак Почета», Трудового Красного Знамени, Октябрьской революции, Дружбы народов, орденом «За заслуги перед Отечеством». Заслуги его неоспоримы. Но разве этим перечислением можно оценить человека? На одних весах — награды за заслуги, на других — безграничная, невиданной силы любовь жителей Бурятии, для которых и были написаны стихи, ставшие гимном этого народа.